Появились в 89 году, записали один за другим два альбома, "Счастье" и "Кильмандуха", несколько раз выступали на фестивалях Ленрокклуба, потом вдруг пропали... Потребовалось около двух лет, чтобы группа "ДУХИ" (а ныне "БАШАКОВ И БЭНД" по случаю полного изменения состава), к которой относится все вышесказанное, вновь оказалась там, где ей и положено быть - на сцене и в студии звукозаписи. Новый проект называется "Солнце Под Крылом" по имени заглавной композиции, в него войдут десять песен, и, по словам лидера группы Михаила Башакова, он уже практически готов к выходу.

- Знаешь, Миша, вот спрашивают: что играет эта группа? И становишься в полный тупик, ответить невозможно...

- Абсолютно невозможно.

- У вас очень русские песни...

- Это от земли, наверное, здесь ведь корни. И это просто песни, мы так и думали, мы никогда не называли себя роком, это просто ансамбль, который играет песни... на электрогитарах.

- Как связаны эти русские корни с текстами, в которых у тебя идет так называемый культурный пласт отнюдь не русский в большинстве своем?

- Да, это как бы общая культура. Просто музыка - это более эмоциональная, что ли, культура, и она у нас русская, потому что так получилось, что мы здесь родились и выросли, и живем здесь, и испытываем именно вот эти чувства - балалайка, гармошка. А тексты - это то, где я хочу достигнуть наибольшей разреженности, наибольшей как бы вселенскости, воспринять всю культуру. Это для меня все равно что перечитать все книжки о всех религиях и при этом остаться христианином, причем точно знать почему.

- Что ты раньше пишешь, стихи или музыку?

- По-разному бывает. Вот сейчас написано несколько новых песен по куплету, по два, и я жду, думаю, когда придет продолжение. Вообще, стихи появляются чуть раньше, потому что это важнее, это труднее просто, в них больше информации, музыка все-таки более прикладная. Но и музыка, и стихи несут эмоциональный заряд, и когда они перекрещиваются, получается песня.

- О стиле музыки, ты его как-то определяешь?

- Да. Тонкий и очень концептуальный, хотя в нем больше всего спонтанности. Например, почему аккордеон... В некоторых песнях сейчас он отсутствует, это хорошо. Но в то же время, то, что он присутствует - тоже неплохо. Он определяет звучание. Вот новый альбом, который сейчас готовится, в нем много стало какого-то латино встречаться. Мне очень нравится этот мелодизм. Мне показалось, что этот ключ чего-то такого жгучего, типа танго, несет неформальные такие токи, задевает какие-то глубины подсознания. А вообще, стиль формировался стихийно. Когда я в восемнадцать лет записывал песни под гитару, это было то на одно похоже, то на другое, но не было как бы своего импульса, музыкального поля своего, о котором можно было бы сказать: вот, это найдено. И в этом есть столько-то юмора, столько-то света, столько-то перца, столько-то колдовства, столько-то запрета какого-то... Это как стряпня, понимаешь, и получился уникальный такой вкус. И мне кажется, он у нас есть. Что бы там ни было, аккордеон, гитара блюзовая, в то же время акустическая гитара, которая как бы чесовая, кстати, модная сейчас... барабанщик очень концептуальный, мелочью он играет у нас, такой не просто рок, а всякие узоры.

- Что для тебя понятие первичности в творчестве?

- Первичность - это когда в традиционном методе ты воспринимаешься абсолютно новым, свежим. Это когда идея, Божья идея, например, доносится через тебя настолько непосредственно, что тебя не замечают, люди воспринимают чистую идею, вот это здорово. Вот с точки зрения отдельной личности это трудно, мне трудно, я стараюсь вообще об этом не задумываться, что я написал песню, и она вдруг кому-то понравится... Да Бог его знает, как вообще песни нравятся, как это происходит? Я писал, на какие-то там свои вопросы отвечал, и вот те раз, она кому-то нравится...

- То есть когда ты пишешь, ты не подразумеваешь определенного слушателя?

- Определенный слушатель все равно подразумевается, потому что песню ты все равно кому-то будешь петь и ты это знаешь, просто этот слушатель, он в тебе, он нереален в принципе. Ты думаешь: как бы вот я ему пел бы эту песню, но ты не знаешь как и в какой ситуации это будет воспринято, будет ли это вообще воспринято. И когда я понял, что тот, для кого я пишу, этот кто-то во мне живет, мне стало страшно. Потому что очень часто этот кто-то, которого я воспринимаю вот так, в жизни оказывается совсем другим. И с этой точки зрения интересно: на последнем концерте Дима Кустов сказал, не знаю даже, по отношению к публике или по отношению к нам, такой комплимент: на концерты стали приходить девушки красивые... На самом деле, это то коллективное бессознательное, которое ты знаешь, но не можешь объяснить, почему это хороший знак. И знаешь, я ушел тогда со сцены, а потом вернулся за гитарой, там свет был включен, и лица, лица были уникальные просто... Вообще все просто люди, которым нравится - когда им нравится, это видно по глазам. Знаешь, вот мне понравилось, это сказал Дуров, по-моему, что самое страшное для артиста - это когда к нему приходят, например, за кулисы и говорят вот так приблизительно: А че, мне понравилось! - понимаешь, это страшный облом, не то что как бы вот да, здорово, а так, ну подумаешь, кому-то не понравилось, а мне понравилось...

- А насколько совпадает тот зритель, который приходит сейчас на твои концерты с тем твоим внутренним образом?

- Он очень совпадает, он просто настолько совпадает... Мы, не сговариваясь со слушателем, понимаем, к чему вообще все это происходит. Это мне очень нравится, и вообще ради этого все делается, это самое главное.

- Миша, ты на концертах любишь, когда освещен зал...

- Я когда вхожу, люблю, чтоб хотя бы увидеть сначала, чтобы петь не в пустоту, это важно, конечно. А потом это перестает иметь значение, потому что я вхожу, можно сказать, в состояние... Понимаешь, вот у Гребенщикова, я читал сейчас, есть песни, которые он может петь и необязательно в какое-то состояние погружаться, надо просто сидеть на кухне, разговаривать и тут же вот песни петь, типа продолжение разговора, то есть то, о чем я говорю, о чем я пою, это одно и то же, песни - это такие уже пики, что ли, в разговоре, они становятся как бы летучими фразами.

- Раз уж ты заговорил о Гребенщикове, известно, что это одно из самых твоих сильных пристрастий...

- Знаешь, последнее время мне часто встречаются люди, которые все время ругают Гребенщикова: А вот он такой двойственный и, вообще, он не искренен... А я в свое время слушал "Акустику" альбом и я считаю, что это вершина до сих пор.

- Тебе больше нравится старый Гребенщиков или то, что он делает сейчас?

- Мне в принципе нравится Гребенщиков. Мне нравится, что он пытается отвечать на вопросы, абсолютно ничего не боится, он остается и социальным и асоциальным абсолютно, то есть в своей несоциальности, он тем не менее социален, потому что отвечает на важные вопросы, и вообще, он один из таких умных людей... То есть я не говорю, что все дураки на эстраде, но то, что раньше называлось рок-н-роллом, это особое состояние такой вот искренности, честности, творчества, неподкупности и так далее и оно сочетало в себе именно это.

- Твое творчество спонтанно или это осознанный процесс, продуманный?

- Видишь ли, когда я писал первые песни, это был, конечно, неосознанный процесс. Но когда ты начинаешь писать второй альбом, третий альбом, то ты волей - неволей начинаешь ухватывать ту нить, которую раньше брал каким-то испугом, махал руками и наконец ее касался, вот, вот... Как первый раз плаваешь. Теперь ты входишь в воду уже там, где ты знаешь, выбираешь место, приходишь с полотенчиком, профессионализм появляется такой. И все равно ты это делаешь спонтанно, потому что если этой спонтанности не будет, будет очень скучно просто.

- Ты можешь оценивать свое творчество, глядя на него со стороны?

- Нет, не могу. Но я каждую песню как бы внутренне обстебываю, без этого не обходится. Так я, собственно, и научился писать стихи. Потому что если я не замечаю в этом абсурда, то теряется какая-то нить, в словах путаешься.

***

Для меня все престает иметь ценность, если нет ощущения реальности. Реальность всегда жестока, противоположна романтизму, то есть он в ней уживается, но чувствуется и видится очень смешно, он сталкивается с кошмаром жизни, и человек меняется на все сто процентов, от романтики не остается камня на камне. То есть остается, конечно, но в какой-то болезненной форме, как в одном спектакле было: конечно, это все ложь, но зато приятно... А мне всегда хотелось сказать, что раз это приятно, то это уже не ложь, потому что в этом, значит, есть смысл высокий и это уже реальность. Надо только это понять по-другому, не так пошло, что реальность, которая сталкивается с тобой в виде ужаса жизни, на самом деле послана Богом и что она очень важна и нужна, и посмотреть на это уже можно смешно тогда. И это не страшно. Надо просто понять, что в тебе, вот где победа. И для этого, собственно, мы и живем. В общем, понимаешь, можно сказать, что это все Большое Божественное Стебалово.

***

- Как получилось, что от старого состава "ДУХОВ" остался только ты, а остальных музыкантов заменил "Калипсо Блюз Бэнд"?

Это опять же случай, так получилось, что мы с ними уже все прорепетировали, потом Кашин уехал, его заменил Костя на аккордеоне, и группа получилась замечательная. Я просто дождался этого, я собирал группы, они разваливались, еще собирал. Сейчас просто так сложилось, что музыкантам самим очень понравилось, они чувствуют - что-то делается, движение есть.

***

Я сейчас не чувствую вообще никакой перспективы, ни для кого, какая-то беспросветная вообще тьма. Раньше было ощущение такой стабильности - жопы беспросветной, но с этой жопой можно было бороться, можно было из этой жопы быть изгнанным, понимаешь, можно было быть изгоем внутри самой жопы и так далее... И было ощущение, что когда-нибудь все станет ясно, либо сейчас прямо ясно все станет, либо уже совсем скоро. Но прошло время, прошли годы, они быстренько пронеслись, перестроечка сработала, и во время перестройки все очень сильно ждали, что вот - жопа кончится, вот она кончится, вот уже все, еще один шаг и жопы не будет... А она не кончается, и все идут, идут, идут глубже и глубже в эту жопу. И теперь выяснилось, что она, оказывается, не зависела ни от чего... Социальная среда, конечно, усугубляла, но эта жопа принципиально была в нас. И избавляться от нее надо именно в самом себе.

***

- Первый альбом назывался "Счастье", ты себя вообще счастливым человеком называешь?

- Да.

- Почему "Счастье"?

- В этом названии тоже есть спонтанность, но это очень правильная спонтанность, она в точку попала. Как объединить все, что я хочу сказать, как объединить вообще все? Счастье - это одна из необъяснимых вещей, и поэтому здесь действует закон как в строчках у Башлачева: "Объясни - я люблю оттого, что болит, или это болит оттого, что люблю". Вроде болит, а почему же я счастлив-то? Почему радость есть? И радость, и боль, и все вместе...

- В твоей песне "Солнце Под Крылом": "Ты лечишь меня, ты доктор...".

- Тут да... Понимаешь, какая штука: раз болит, значит надо лечить тебя, а я вроде и не хочу, чтоб меня лечили, мне нравится - я привык... Это такая парадоксальность как, помнишь, приходит новый русский к старому еврею: - Папа, дай денег...

- У тебя есть строчка: "Мы не играем в любовь...", но в то же время песня "Игра". Так играем или не играем?

- Очень четко сказано: мы не играем в любовь. Поэтому, собственно, в этой песне и есть это слово. Мы не играем в любовь, а во все остальное... Во все остальное мы можем играть. Любовь для нас - это святой способ и цель, когда она начинается - это вообще самая реальная вещь, она от Бога дается...

- Известно, что у тебя сначала появилась картина "Солнце Под Крылом", а потом уже песня.

- Да, это помогало мне просто. То есть темы у меня здесь не могут быть разные. У меня есть картина "Читающий На Ветру", а сейчас я написал песню "Читающий На Ветру", но картины я все-таки воспринимаю больше как хобби. Рисовать мне нравится, в этом проявляется какая-то смелость, также как танцевать.

***

Когда ты не понимаешь, о чем в песне поется, но ты чувствуешь в этом что-то, ты берешь книгу или у кого-то спрашиваешь и узнаешь, о чем это. Проникаешь в тему, понимаешь что к чему. И так потихонечку интересно жить.

Наталья Миловидова, Маша Самойлова // APN № 5 (61), 13 февраля 1999 г.